Лица

Никита Кравцов: «Я не отношу себя к художникам»

|

«Везде, где чувствуется автор произведения, есть, что критиковать и обсуждать», –  говорит мне Никита Кравцов. Всем, кто следит за украинским искусством, хорошо знакомы работы художественного прозаика и киевского ялтинца Кравцова. Художником Никита себя называть отказывается, говорит, что его картины – это точки и ориентиры в его размышлениях. Зачастую свои яркие живописные работы он сопровождает не менее впечатляющими текстами. В подтверждение слов художника, во всех работах Никиты – будь то живопись, тексты, фотография или офорт – чувствуется страстный и вдумчивый автор.

– Никита, расскажи о своей фотовыставке «Супер М». Почему ты решил фотографировать, ты ведь живописью занимаешься?

– Да, это хобби, ставшее очередным языком, на котором я могу общаться со зрителем. Мне нравится пленочный аппарат, это, такой себе, фетиш. Все началось с того, что я купил фотоаппарат Agfa click1 – это очень фиговая мыльница – и стал снимать на среднюю пленку. Качества она никакого не дает, но зато можно делать мультиэкспозицию. Мне многие помогли с этим проектом: сканер мне предоставил Сергей Скиба, Вовчик Денисенков помогал с пленкой.  

Я не профессионал в плане фотографии, я не зарабатываю этим деньги. А, по-моему, это единственное, чем отличается профессионал от любителя. Вообще я не вижу разницы ни в фотографии, ни в рисунке – это все один хрен, по-моему.

Без названия, 2012, цифровая фотопечать

– Ты можешь объяснить мне, как простому зрителю, в чем суть отношений между куратором и художником? Как строится работа?

– Есть чисто кураторские проекты, когда куратор, грубо говоря, придумал идею выставки. Он же эту идею разрабатывает, прописывает тексты и начинает подбирать художников. У него может быть штат художников, которые будут с этим работать. Или же он задумывает эту выставку под конкретные работы художников, а остальным он предлагает как-то рефлексировать на эту тему. 
Если это куратор-художник, то все немного по-другому. Например, мою выставку «Супер М» курировал Гудимов. Он предложил интересные визуальные идеи того, как это можно экспонировать. Он берет за основу два чувства – зрение и обоняние – и предлагает подать эти снимки как живопись (все-таки их нельзя назвать традиционной фотографией).  Куратор может проявиться как дизайнер или как художник и помочь углубить или развить тему.

– А он может диктовать условия в процессе работы?

– Диктовать? Ну, не знаю… В искусстве диктовать никто не имеет права, но вести диалог – да. Вот так и идут постоянные диалоги, споры. Работа с куратором – это начало художника. Когда он начинает работать с куратором, значит, он начинает работать со зрителем. Потому что куратор – наполовину зритель, наполовину соавтор выставки. Ему больше видно, чем тебе. Ты смотришь изнутри, а куратор видит твою работу со стороны. И может сказать: «Тема не прочитывается».

– Существует ли конкуренция между галереями?

– Ну, в каких-то внутренних процессах я не очень разбираюсь. Но у нас потому и искусство на месте стоит, что конкуренции нет.  Ты как художник выбираешь галерею под свой формат. Ты можешь выставляться где угодно, а вот вести бизнес с двумя галереями недопустимо. Все-таки продажа работ – это бизнес.

– Вы заключаете какие-то договоры?

– У нас все на словах, как бы профессиональная этика. Но я знаю, что есть галереи, которые все подписывают. Мы подписали договор с Леной Хоменко – она бизнесмен, сейчас живет в Торонто и спонсирует мою работу. Это хорошая финансовая помощь, а кроме того, Лена интересная и интересующаяся женщина, мне это очень нравится. Она занимается чистым меценатством, я таких знаю в Украине нескольких, например, Александра Каменца, Павла Мартынова. Гудимов помогает и находит спонсоров, он шикарен в этом плане. Так что галерея, как институция, отлично действует.

– Я когда-то была на твоей выставке «Килограмм». Ты не думал, что люди скажут тебе: «Никита, где же тут искусство?»

– Да я и сам точно не знаю, что такое искусство. Я специально к этой выставке не писал никаких текстов. Была надежда на прямой диалог картины со зрителем, это то, чего я пытаюсь достичь. Мои картины – это мои вопросы и, очень редко, ответы, но зрителю это может дать тему для размышлений. Эта выставка оставила больше вопросов со стороны зрителей, чем ответов, поэтому она прошла как-то не очень. Многие не поняли, что это вообще было. А мне казалось, что все предельно ясно, что мы все – такая масса, для нас нет ничего невозможного. 

Охота на оленя, 2011, холст, масло

Когда я написал работу «Охота на оленя» (как диалог с Фридой), кто-то сказал: «Это он себя считает крутым, как Фрида». Бред собачий, что такое круче/не круче? Мне понравилось то, что она почувствовала в своей работе, а я показал то, что почувствовал я. Это же не скачки – кто круче, кто хуже. Мне интереснее вариться в теме, я не отношусь к этому, как к гонке вооружений. Диалоги могут быть разными: ты можешь брать тему, которую вели другие художники, но по-своему ее решить.  

– А тебя не задевают такие отзывы?

– Меня даже совсем плохие не задевают. У кого больше хватает словарного запаса, тот говорит. А кому-то компетентности не хватает высказаться, или воспитание не позволяет.

– Кто вообще компетентен, чтобы давать рецензию?

– Если человек пишет "говно" о твоей работе, значит, она задевает его эстетические чувства, или он ее просто не понимает. Тогда он, пытаясь защититься, начинает блистать ограниченностью своего кругозора, переходя в атаку. А бывает, что говорят "фигня" и ты видишь, что так и есть. Понятно, что кому-то нравится, кому-то нет. Я не отношусь к работе как продукту купли-продажи, как к картинке в чью-то комнату. Это мой мир, мои переживания. Я беру тему, обдумываю и развиваю ее. Мои картины  – это точки и ориентиры в размышлениях, это чисто интеллектуальный труд. Даже где-то интимный. А фотография, живопись или текст – неважно. Ты выбираешь тот способ, которым сможешь лучше развить эту тему.

– Но все равно кто-то повесит твою картину на стену.

– Это уже другое. Картина имеет для меня художественную ценность, пока я в ней работаю. А потом все – это уже продукт. На любое предложение есть спрос. Если тебя работа устраивает, значит, она и еще кого-то зацепит. Так уже два человека, выходит.

– Вот человек купил твою работу и оформил в страшный золотой багет. Нормально?

– Опять же, кому на что хватает образованности. Я видел свои работы в интерьерах, Гудимов их использует.  Когда у него покупают картину, то всегда с ним же и советуются по поводу оформления, и он сам же их оформляет. Если работа хорошая и нормально написана, то ее и багет не испортит. Ну, будет маленький элемент китча. С другой стороны, если ты оформишь любую работу в золотой багетище, то она станет китчем… Сложный вопрос, вообще-то.

Из серии Скачки, 2012, фрагмент, холст, масло

–  А как тебе ARSENALE? Ты принимал участие в выставке, насколько я помню.

–  Мне лично было достаточно комфортно, хотя я знаю, что есть разные мнения, как всегда. В плане экспозиции и организации Соловьев – молодец, он на своем месте. Мне понравилось, что Булатов приехал. Он рассказывал о себе, как он жил в Америке и сейчас живет в Париже. Еще когда я учился, мне нравились его работы. Оказалось, он еще и очень приятный человек.

–  Есть такая теория, что вдохновения не существует. Вроде как надо просто работать ежедневно, и количество перейдет в качество. Ты как думаешь, есть вдохновение?

– Думаю да. Бывает, просто что-то смотришь или работаешь, потом задаешь себе вопрос: «А почему так», начинаешь думать, почему. И идеи сразу приходят. Я никогда себя не заставляю работать. Да, когда учился в Академии, – не хочется, а надо – фигарил круглосуточно. Просто иногда нужно останавливаться и смотреть со стороны. Может, тебе и не стоит вообще этим заниматься? Поверь, многие могли бы почистить информационное поле своим уходом. Если бы просто остановились, посмотрели и подумали. Вообще, это самое тяжелое в искусстве и жизни – человек не видит своих недочетов, он думает, что по-любасу шикарный парень, но почему-то все его не любят. Наверно, это с ними что-то не то.

Знаешь, может, я специально отошел от такого понятия как «искусство» и «я в искусстве», но меня не интересует мнение других художников, вроде «можно еще стаффажик прописать и небо плотнее сделать». Это мои мысли, мои субъективные умозаключения. Сначала ты о чем-то размышляешь, потом делаешь и, пока ты пишешь, входишь в какой-то транс.
А все эти проекты, высосанные из пальца  – видно же, что художник ничего не почувствовал, налепил кучу и стоит в своей накрахмаленной рубашке, со стрелками на брюках и ждет посетителей. Молодец, сдал! Конечно, этого надо избегать. 

Высоко над землей 2012, холст, масло

– Как в Ялте обстоят дела с художниками?

– В Ялте пишут, да. Там у  меня есть прекрасные друзья – ялтинские художники – они в другом поле интересов, что ли.

– Пьете «Портвейн Массандра»?

– Нет, массандровский портвейн – это тяжелый напиток, хуже только «три топора». Вообще мадера с корабликом хорошая, но я всегда «Магарач» предпочитал «Массандре». Я люблю сухие вина, так что мне «Массандра» не подходит.

– Ты теперь фотографируешь, а лепить пробовал? Трогает? 

– Я ходил на лепку, да. Все трогает, всем хочется заниматься. Смотришь, Джимми Пейдж на гитаре играет, думаешь: «Ниче се, сейчас и я тоже так», а этому надо учиться... Так что-то отсеивается само, хотя тебе это очень интересно. Есть вещи, в которых ты профессионал, а есть такие, где ты даже не аматор, а просто профан. Для себя? Ну, для себя я могу на гитарке поиграть, ради релакса. Но все эти занятия скульптурой или живописью «для себя» – не пройдет. Это же всегда показать хочется! 

– А в Академии понятие школы сохранилось?

– Проблема в том, что сейчас мало качественных образцов, которые могут претендовать на что-то эдакое. Классики остались классиками, они качественно пишут и у них есть понятие школы. А академическая молодежь, мне кажется, не дотягивает. Даже если взять реалистичную картину, то ее можно смело забраковать просто по законам живописи. И школа сходит на нет, и преданных последователей почти не осталось. Сейчас очень много информации, а школа должна быть традиционной, даже в чем-то тоталитарной. Вот в Питере школа есть. Ты приходишь на обход работ и видишь, что все они абсолютно одинаковые. И это правильно, это потом уже ты начинаешь искать себя.

– Есть риск, что ты потом всю жизнь будешь вот так штамповать?

– Ну да, есть такое. И есть такие люди – всю жизнь пишут на заказ пейзажи и портреты. Это называется ремесло, а не искусство. Если тебя это не устраивает, то начинаешь искать. Думать начинаешь. Похожую картинку можно и обезьяну научить рисовать, но она будет бананы малевать. Тут думать надо, ты же человек. 

– А как же вот эта классическая тема, что художник должен страдать?

– Художник – да, страдает и мучается, конечно.

– Ты страдаешь, Никита? Боль бытия и все такое. 

– Ну, это уже, знаешь ли, поэзия. Кто-то поэт, а кто-то прозаик. 

– Ну, вот ты кто?

– Наверно, прозаик.

– Ты практичный человек вообще? Чтобы просчитывать наперед  и думать о пользе?

– Да нет, ну я вообще му*ак в этом вопросе. Думать о пользе – это больше для бизнесменов. Вот Паша – практичный, и в нашем с ним союзе одного практичного человека вполне хватает. Он никогда не даст нас обмануть, все сечет. А я занимаюсь творчеством. 

Петухи, 2012, офорт

– Ты веришь в женщину как музу?

– Опять же, поэзия. Женщина должна поддерживать в мужчине мужчину, а не художника. 

– А разве она не играет роли в жизни художника? Может хотя бы мнение со стороны высказать?

– Моя меня поддерживает, и мне интересно ее мнение. Но я показываю только законченные работы, незаконченные вообще никогда никому не демонстрирую.

– Почему?

– Например, кому-то покажешь, а он скажет:  «О, оставь. Офигенно». Но у тебя вообще-то другие планы на эту работу. Меня не так легко сбить сейчас, но на начальных этапах это случалось. Потому что для тебя это не офигенно, ты же понимаешь, что надо дописывать. Да и вообще, это как-то неприятно. Как предстать перед полным залом людей в дырявом нижнем белье и натертых до блеска лаковых туфлях. Чувствуешь себя как-то по-дурацки.  

– Слушать надо только себя, выходит.

– Вот, есть такой художник Эль Греко…

– Был, надо говорить.

– Нет, художники не умирают, как поэты и писатели. Они остаются в своих картинах. Так вот, Эль Греко, когда писал свои картины, то, чтобы не попадать под влияние (а наш брат, знаешь ли, он всегда под чьим-то влиянием), завешивал мастерскую своими работами, видел только себя и варился в собственном соку. Есть художники, которые специально повторяют стили и подходы, но я думаю, что это самое плохое дело для художника. Стиль письма – это жизненный опыт, а чужую жизнь еще никому не удавалось удачно прожить.

– Но ведь в какой-то момент это считается полезным – учиться у мастера?

– Да, наверно, если ты учишься ремеслу. И опять же, я не отношу себя к художникам, мы это уже определили. Я не вижу смысла заимствовать, потому что меня не волнует  картинка. Хотя есть что-то, что мне нравится. Ты можешь у другого художника перенять прием, но при этом ты не поймешь ту глубину и саму причину, почему он им воспользовался. Художник через всю свою жизнь шел к этому методу, а ты используешь его конечный вариант. А художник – это и есть жизненный опыт. До приобретения этого опыта ты – просто ремесленник, который пишет картинки. А когда художник подключает себя, то, как в кино, начинает смотреть со стороны. Ведь нам нравится, когда режиссер чувствуется: Гринуэй или Тарантино. В фильме «Джанго» во всех диалогах везде есть Тарантино. Кстати, шикарный фильм в своих нелепостях.

– Ты любишь Гринуэя? 

– Люблю. Даже не знаю, на что эти детективы похожи. Когда смотришь его фильмы, то чувство внутри такое, одухотворенное. Потому что это не просто красивые картинки.  Мне нравятся паузы, остановки и театральные ходы. Везде, где чувствуется автор произведения, есть, что критиковать и обсуждать. 

– А ты ведешь с друзьями задушевные беседы об искусстве?

– Нет, я никогда не любил такие штуки, но есть у меня пара знакомых любителей душевных споров. Я всегда предпочитал слушать, это как кино смотреть. Правда, пару раз я участвовал в совсем горячих обсуждениях. Чем все кончилось? Да ничем, как всегда. Послали друг друга, утром встретились и снова нормально общаемся. Любой душевный разговор всегда этим кончается. Терпеть не могу все вот эти «душевные диалоги», не надо превращать это в театр. 

– Ну, ценители искусства любят о нем говорить.

– Ценители – это всегда пожалуйста. У них своя игра, свой мирок, и они в этом живут. Это такие «толкиенисты», которые приходят на выставку переодетыми в богему. И тут они уже в своей тарелке: обсуждают нюансы каких-то попаданий, скачков, саму выставку. С другой стороны, они ведь плохого ничего не делают – просто разыгрывают сценки друг перед другом. Бывает, к тебе кто-то подходит и начинает одухотворенно говорить о твоих работах. И если он искренне прочувствовал и высказал, то это очень приятно. Ведь многие действительно чувствуют картины, а я не могу.

– Именно свои?

–  И свои, и чужие. Как музыкант, когда слышит чью-то работу, он слышит ноты, нюансы, отслеживает структуру и ритм произведения. Я тоже вижу все технические нюансы, а если работа еще и пустая, то думаю: «Какого хрена он это сделал?» Зато сам художник стоит в углу, с бокалом и в шарфе. Смотрит вдаль и ждет отзывов. 

Из серии Тело-механизм, 2011, холст, масло

– Ты любишь открытия?

– Вот я всегда боялся открытий, потому что я не очень социальный человек, если трезвый. Я спокойный и стеснительный парень. А на открытии чувствуешь себя, как перед расстрелом. Вот у Паши все очень комфортно. Он откуда-то взял такой выставочный прием, что открытия как бы и нет. Нет такого момента, когда ты стоишь, как лох с микрофоном и говоришь: «Спасибо, что пришли». Ну, конечно, спасибо, что пришли, я же за тем и приглашал. Если есть текст о выставке, то зачем стоять с красной рожей и, переминаясь, что-то рассказывать? Вот тебя о чем-то спрашивают или хвалят, и туповатая улыбочка не сходит с лица. Но ведь ты тоже пришел на свою выставку, как и все остальные. Ты видишь себя и работы со стороны, видишь себя глазами зрителя. 

– У тебя есть друзья-художники, которые тебя поддерживают?

– Конкуренции на самом деле нет. Из художников, я думаю, меня поддерживает Антон Логов. Мы с ним давно дружим, еще с Академии. Сейчас мы реже видимся, но все равно... Это не простой человек, который много добьется в жизни, думаю.  В принципе, есть и другие хорошие друзья-художники, просто не буду поименно перечислять. Никто не обидится, что я назвал только Антона, но если я начну дальше перечислять, то обязательно забуду кого-то. Потом они скажут: «Ты охренел, а я где?», и придется мне тебе звонить, чтобы ты дописала их имена в список.

Фото: Юрий и Владимир Денисенковы

Лучшее за неделю

Похожие материалы

КОММЕНТАРИИ (2)

Для возможности комментировать, пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь

Макс Варламов

19 марта 2013 года 15:48
интересное интервью согласен. видел его работы как-то в днепре кажется
Ljubov

19 марта 2013 года 12:38
Спасибо за очень интересное интервью - радует нынешняя молодежь! Взгляд Никиты на различие между ремеслом и искусством очень точен. К сожалению, многие из поколения "художников советской школы" часто этого не понимают и обижаются, когда, во Франции, напри